16+
Журнал / ФЕВРАЛЬ 2017

Трубка дзержинского мира

Сегодня Дзержинск пытается вернуть себе статус столицы российской химии. Там открываются новые производства и планируется строительство разных промышленных предприятий

Никакой самой последней правды я не знаю и не думаю, что, даже если мне ее расскажут и докажут, поверю в нее. Просто расскажу, как помню. Наша семья приехала в город Дзержинск в 1984 году. Мы оставили рязанскую деревню, где я родился и провел детство, и перебрались в крупнейший химический гигант на территории Европы. Моя мама устроилась медицинской сестрой на завод «Корунд». Вскоре мы получили квартиру, бесплатную. Даже две квартиры. Заметил ли я, что в городе хуже дышалось, чем в деревне? Нет, не очень заметил. Иногда, может быть, раз в полгода, один из заводов что-то «выбрасывал»: и тогда по утрам, когда я шел в школу, был смог и в горле першило. К обеду, впрочем, все уже развеивалось. Зато я неизбежно заметил другое. Город был поделен на юношеские группировки, и я непрестанно дрался. Несколько раз я был свидетелем жестоких побоищ. Сначала во дворе собиралась пацанва, лет по 13–14, и они начинали страшно орать, будто заводя себя. Вооружившись палками, кольями, обломками кирпичей и железными прутьями, они бежали к соседнему двору. Но там уже знали про их намерения, и оттуда им навстречу неслось такое же бешеное стадо. Происходила короткая, минуты на две, стычка. Кому-то пробивали башку, кто-то оставался лежать со сломанным ребром, стеная.

Однажды я прочитал в газете, что по уровню юношеской преступности наш милейший город занимает третье место по Советскому Союзу — после Казани и Йошкар-Олы. Гопники носили трико со вшитыми лампасами, плевались, были агрессивны и дики. «Откуда?» — я помню этот вопрос из детства. Ты идешь вечером, тебя останавливают двое или трое и спрашивают. Нет, они не интересовались, откуда и куда я шел. Вопрос означал: из какой ты группировки, за кого «впрягаешься». Я не впрягался ни за кого, в нашем классе никто ни за кого не впрягался, как-то так вышло. Гопники, судя по всему, были прямым свидетельством, что с экологией в городе были проблемы. Лица у многих из них были дегенеративны, а поступки — аномальны. Раз в три месяца в городе кого-нибудь обязательно убивали. В школе шептались: «универсамовские» забили «петрищевского» или наоборот.

В 14 лет я связался с другими ребятами: это были дзержинские музыканты. Панки, хиппи и прочие рок-н-ролльщики, чуть позже подтянулись брейкеры. Их в Дзержинске — и здесь таится другой парадокс — было огромное количество. Здесь вырос Чиж — Сергей Чиграков. Чижа я не застал, я был слишком юн, когда он уже стал звездой и уехал. Но Чиж сочинял песни с Димой Некрасовым — его я знал, и с гитаристом Быней, которого я тоже знал. У нас была своя компания: Ганс, Данила, Маугли, Абрамчик. Мы непрестанно музицировали и пили пиво. Иногда кого-то из нашего круга ловили на улице гопники и били за длинные волосы либо за серьгу в ухе. Зато местные ДК благосклонно и бесплатно предоставляли нам свои студии для репетиций и записей. К 15 годам у меня тоже были длинные волосы и серьга в ухе. Я демонстративно ходил по городу в поисках проблем. Так сложилось, что проблем у меня никогда не было. Хотя могли бы случиться, но не было.

В Дзержинске начали проходить рок-фестивали, в нем участвовали десятки разнообразных команд, приходило великое множество разнообразной публики. Видимо, и здесь сказывалась экология — только аномалия имела эффект противоположный. Город не только дрался и грыз семечки — но и пел, и играл на всех музыкальных инструментах, и сочинял. Хипари и панки мечтали, чтоб гопники однажды исчезли — как вид. Хэви-металлист Данила, стоически ходивший по городу с копной длиннейших волос, помню, мечтал, что настанет однажды странный судный день, и гопники, пораженные некой проказой, начнут лопаться как пузыри на улицах. Идет гопник — раз! — и взорвался. Только брызги на асфальте. Идет другой — бах! — и пропал. Только легкая влажная радуга висит в воздухе.

В 16 лет я начал качаться и оставил круг музыкантов, у меня появились иные увлечения. Когда, годы спустя, будучи 20-летним, состоящим из одних мышц младым человеком, я устроился в ОМОН, вдруг стало ясно, что Дзержинск перестал быть городом гопников — они доживали свои последние стыдные дни. Гопники, казавшиеся мне пять лет назад непобедимым и ужасающим злом, стремительно превратились в вялые группы сутулых, никому не страшных подростков.

Помню, однажды во время рейда, в гаражах, я один задержал сразу 15 этих малоумков и выстроил их вдоль стены, предварительно надавав тумаков. Они стояли — жалкие, тонконогие, напуганные, и я думал удивленно: неужели эти хилые существа могли наводить ужас на целый город? Потом с улиц исчезли штаны с лампасами. Следом, в одной из омоновский командировок в «горячие точки», у нас случился момент истины: один из бойцов проколол себе ухо и повесил серьгу. Командир был не очень доволен, но стерпел. Бойцы, выросшие в дзержинских дворах и вроде еще помнившие о том, что серьгу носить не по понятиям, что за это могли в детстве проломить голову, вдруг сошлись на том, что, пожалуй, в этом есть свой прикол. Что это неплохо. Бородатый боец с автоматом и серьгой — он выглядел отлично. Этим бойцом был не я. Свою серьгу к тому времени я уже снял.

Все менялось, как в калейдоскопе. Заводы останавливались один за другим. Их с бешеной скоростью разворовывали. Наш омоновский отряд периодически ставили на охрану того или иного предприятия, где осатаневшие без зарплат рабочие, невзирая на риск, тащили все, что могли. Но потом и эта история закончилась. Я уволился из ОМОНа и вдруг стал писать книги. В связи с этим меня стали приглашать за границу, в лучшие европейские города. Там я с удивлением обнаружил, что у них случается смог куда тяжелее нашего. Что деструктивного элемента с дегенеративными лицами хватает и там. И что — это меня особенно поразило — реки, текущие через многие европейские города, чудовищно грязны. В этих реках давно никто не купается. Там никто не ловит рыбу, да ее и нет, скорее всего. Но в Дзержинске мы спокойно купались! И выходили из воды без радужных химических пятен! Местные рыбаки постоянно ловили рыбу — и мы ели ее, она была вкусна. Я не знаю, права или нет разнообразная статистика, я просто помню, как все было. В моем классе не было никого с врожденными или приобретенными болезнями. Ни у кого не было никаких аллергий. Мальчишки были вменяемы, а девчонки милы. Все мои одноклассники оказались пригодны к службе в армии. Много позже в Дзержинске родился мой первый ребенок, сын. Он подрос и пошел в школу — уже в другом городе, в Нижнем. И когда он учился, я в какой-то момент узнал, что в его классе у каждого третьего та или иная аллергия и еще треть мальчишек — бесплодны: у них никогда не будет детей. Можно ли делать из моего личного опыта какие-то выводы? Нет, конечно. Это просто мой личный опыт. К тому же я видел, как стремительно, за какие-то 10–15 лет, меняется все: сходят лавины, исчезают субкультуры, рушатся цивилизации и антицивилизации. Хиппи перевелись. Гопники полопались. Заводы продали. Но недавно я проезжал мимо Дзержинска и вдруг увидел, как одна из труб, которая так раздражала меня в юности, вновь задымила. И почувствовал такое счастье внутри, такую ностальгию: надо же, дымит. Милая моя, дыми!

Фото: Евгений Алексеев.

Поделиться: