Журнал / МАРТ 2015

Вениамин Архангельский: «Архитектурные памятники должны жить»

Осенью 2010 года после реставрации была открыта усадьба Рукавишниковых – один из красивейших архитектурных памятников Нижнего Новгорода, без которого немыслим ансамбль Верхневолжской набережной. 16 лет город ждал этого момента, еще три года длилась реставрация. Вениамин Архангельский, директор Нижегородского государственного историко-архитектурного музея-заповедника, как никто другой знает, что это такое – восстанавливать целую усадьбу, формировать в ней музейное пространство и ежечасно заботиться о том, чтобы здание жило и развивалось как важнейший культурный центр региона.  

Вениамин Сергеевич, вы не понаслышке знаете, что это такое — восстановление объекта культурного наследия и его жизнь после реставрации. Здесь не бывает мелочей?

Восстановление архитектурного памятника — процесс очень трудоемкий. Существуют три основных метода. Прежде всего сама реставрация, когда необходимо сохранить подлинные архитектурные особенности, без которых здание утратит первозданность. В процессе восстановления объекта этот подход должен быть основным. Второй метод — приспособление. Есть то, без чего здание не может функционировать, однако когда затрагиваются интересы сохранения подлинности, от этого зачастую приходится отказываться. Например, нам было необходимо установить пожарный ящик, но это требовало сноса угла комнаты. И мы его не снесли, не смогли пожертвовать архитектурной целостностью здания.

Но пожарный ящик должен быть. Вы нашли для него другое место?

Мы его заменили, сознательно пошли на нарушение норм в пользу реставрации. И работники МЧС в такой ситуации идут нам навстречу, они понимают, что речь идет о памятнике архитектуры. Например, если на первом этаже здания исторически не было решеток на окнах, то их и не должно быть. Как и узкие проходы в кремле мы не можем расширить до необходимого норматива.

Третий метод — стилизация или реконструкция. Он применяется тогда, когда необходимо учесть интересы реставрации и приспособления, найти золотую середину, а также в ситуации, когда восстановить тот или иной элемент интерьера уже не представляется возможным. Например, все оконные рамы сгнили, и мы должны сделать их из этого же материала — дуба, и фурнитура должна быть изготовлена по тем же технологиям. В усадьбе Рукавишниковых все двери и ручки на 80% отреставрированы и на 20% стилизованы, но стилизованы доподлинно.

В целом, когда мы касаемся архитектуры усадьбы, 80% всего, что вы можете здесь видеть, — это подлинные вещи. Что касается интерьеров, то здесь процент чуть поменьше — где-то 70%. При этом мы везде старались проводить реставрацию, сохраняя подлинность всего здания. Так, хотелось везде сохранить паркет, но во многих помещениях он просто сгнил, поэтому мы применяли реконструкцию — из подлинных материалов была повторена кладка. Так что порядка 15% пришлось на реконструкцию и 5% — это приспособление, привнесенные элементы: пожарная сигнализация, видеонаблюдение, гардины на окна или перегородки, которые просто нужны музею.

Сейчас, по прошествии времени, что вы можете назвать безусловной реставрационной удачей и с чем пришлось согласиться, пойти на компромисс?

Везде все по-разному. Кабинет Рукавишникова — здесь мы видим стопроцентное попадание. Когда была проведена расколеровка стен, обнаружился натуральный темный цвет. Именно таким описан кабинет в романе И. С. Рукавишникова «Проклятый род». А, например, расколеровка в большой гостиной оказалась не столь эффективной, и найти исходный цвет не удалось. Но при этом мы обнаружили позолоту, и это оказалось чудом, потому что в советское время она старательно уничтожалась.

Усадьба работает как музей, но это еще и открытое городское пространство, где проходят концерты, фотосессии, званые вечера и мероприятия самого разного уровня. Это веяние времени, источник дохода, что-то еще?

Все вместе. Сегодня музей не может быть статичным, как это было раньше. Он должен быть интерактивным, многофункциональным культурным центром. И экспозиция сегодня строится совершенно иначе. Конечно, содержание здания очень дорогое, и оно не может быть включено в областной бюджет. Можно насчитать около 100 позиций, по которым ежемесячно идет оплата: пожарная сигнализация и ее обслуживание, вентиляция, кондиционирование, система увлажнения воздуха, обеспыливание, химчистка, поддерживающая реставрация и так далее. Миллион-полтора в год выходит, и это платит сам музей. Есть еще коммунальные счета, зарплата сотрудников, охрана — это оплачивает государство, и там сумма еще больше — порядка пяти миллионов. Бывают и дополнительные расходы. Например, сейчас после реставрации прошло уже три года, и мы видим, что вода все равно находит лазейки в крыше. Решая эту проблему, мы покрыли кровлю специальным бесцветным гелем. Средства на это поступили из областного бюджета. Мы находимся в оползневой зоне, каждый год с реки дуют ветра, и фигуры на фасаде претерпевают негативные изменения. Работа по их поддержанию стоит 400 тысяч рублей, и оплачивается она за счет средств музея. Обозначенные мной полтора миллиона в месяц не учитывают подобные масштабные затраты.

Так что мы живем, развиваемся и зарабатываем. Возможностей для этого много, хотя, конечно, историческое здание имеет свои ограничения. Например, здесь нельзя проводить фуршеты или корпоративы. Есть ограничения как технического характера — паркет требует бережного отношения, так и этического — это музей, учреждение культуры. Так же и с продажей алкоголя. Угостить бокалом шампанского в начале мероприятия — это одно, но продавать здесь спиртное — это уже не для нас. На сегодняшний день у нас есть порядка 200 различных услуг, и моя задача как директора сделать так, чтобы это входило в формат культурной жизни города.

Беседовала Мария Медвидь

Фото: Роман Бородин

Поделиться: