Журнал / НОЯБРЬ 2016

Медленное возвращение домой

Сегодня умельцы, создающие красоту своими руками, все больше вызывают уважение

Чувство отторжения к своему, собственному, родному, посконному, домотканому, родовому было почти непреодолимо. Говорят, что этому русского человека научила власть советская. Ну, как хотите. Хотя истинные объяснения, конечно же, куда сложней.

Пример приведу, как ни странно, литературный, но он касается нашей темы напрямую.

Еще до революции встретились как-то Маяковский и Есенин, молодые, задорные, наглые. Маяковский был если не в своей легендарной желтой кофте, то в чем-то определенно городском, а Есенин, недавно явившийся из Константинова, изображал пастушка: поддёвочка, сапожки, гребень для золотых его волос и прочее.

Атаковал первым Маяковский. Есенин, говорит он, бросьте ваш маскарад, я прекрасно знаю, с каким удовольствием мужики, явившиеся в город, переодеваются во все городское.

Есенин потупил очи, отвечал тихим голосом, что ему в этом сподручней, привычней, соприродней.

Естественно, когда они в следующий раз встретились, Есенин был уже разодет как франт, в три раза лучше Маяковского, но тот не огорчился и кричит: а‑а‑а, пастушок, проиграл пари, переоделся!

Виноват ли был Есенин в том, что переоделся?

Нет, конечно: в той среде, что тогда имела место и в литературе, и вообще в любой сфере искусства, ходить в крестьянской одежде было безусловным маскарадом.

К началу ХХ века Россия, скажем так, внутри самой России вышла из моды.

Начало разнообразных процессов, приведших в эту точку, было положено при Петре Великом. Прозвали его Великим не просто так — основания для того имелись самые разные, но именно в его правление из домов выносят сундуки, наполненные разнообразным ветхим добром, разом потерявшим «актуальность». Все эти наличники посбивали с окон, вся эта береста, деревянные ложки и плошки — полетели в печь.

Следом сами печи начали сносить и строить камины — что в России крайне непродуктивно: тепло не хранится, а выветривается, люди мерзнут, болеют — глупо же.

Петербург начал наступление на Москву. Москва дулась, пыхтела, но стала поддаваться.

«… зашли мы к лучшему ваятелю поискать богов славянской мифологии, — пишет поэт Фёдор Глинка о своем посещении Москвы накануне 1812 года. — Нам показали множество Аполлонов, Флор, Венер. Последних стоял целый ряд: Венера Медицейская, Капитолийская… и проч. и проч. Но там не было ни одной Лады… Для русских богов и форм не было. Никому еще до сих пор не приходило украсить ими дом или сад свой».

Все о том же говорит Глинка и по пути из Москвы в Петербург: «Пифагор, пристав к неизвестному берегу, где нашел начертанные на песке математические фигуры, заключил и не ошибся, что там живут любители наук. Что же должно заключить, видя стены русских трактиров, исчерченные французскими изречениями?.. Мы искали чего-нибудь русского, искали со свечой и едва могли найти…»

Одни и те же процессы начались сразу и везде: и в языке, и в бытовой культуре, и в изобразительном искусстве, и в русской песне.

Немного с перехлёстом, но можно сказать и так: мужик остался наедине с национальной культурой — барину это было уже не надо. Барин хотел, чтоб у него теперь все было «как у француза».

Посему, когда рассказывают, что с приходом большевиков погибли народные промыслы, — этому можно огорчиться, но можно над этим и потешиться.

При большевиках всего лишь произошла стремительная и неизбежная урбанизация России: три четверти населения вдруг переселились из деревень в города: это было требование нового времени — страна нуждалась в промышленном прорыве; либо имела шанс остаться евразийской Африкой, к тому же колонизированной.

Русский мужик чаще всего не мог взять с собой свою хохломскую посуду и берестяные туески; да и заниматься на новом месте федоскинской миниатюрой или вятским кружевом у него ни времени, ни возможности не было.

Надо все-таки отдавать себе отчет, что смысл народных ремесел был напрямую привязан к быту: то есть даже если и делалось что-то «для красоты» — это использовалось: с этим жили, на этом ели, это носили, на этом спали.

Маяковский почему шутил над Есениным? Потому что Есенин занимался «реконструкцией». В «реконструкцию» можно иногда поиграть. Но вообще русский мужик, превратившийся в пролетария, к таким играм явно не был склонен.

Кроме того, эти самые большевики, хоть и с неизбежными потерями в качестве, немедленно озаботились созданием (или воссозданием) кооперативов и артелей, занимающихся той же самой хохломской росписью, или каргопольской игрушкой, или ростовской финифтью, или скопинской керамикой, или любимой моей палехской миниатюрой.

Простейшие примеры приведу, которые все вам объяснят, и ничего вы с этими примерами не поделаете, потому что оспорить их нельзя.

«Артель древней живописи», объединившая палехских художников, была создана в 1924 году. Союз художников Палеха появился в 1932 году. Товарищество художников Палеха — в 1935 году. В 1928 году в Палехе открылась профтехшкола древней живописи, обучение в которой длилось четыре года. В 1935 году школа была преобразована в художественный техникум. В 1936 году техникум перешел в систему Всесоюзного комитета по делам искусств и стал называться Палехским художественным училищем имени А. М. Горького. В 1954‑м образовались Палехские художественно-производственные мастерские Художественного фонда СССР.

Внимание, теперь вопрос: кто же все-таки сохранил палехскую миниатюру? Причем в жуткие времена, когда, казалось бы, то коллективизация, то голодомор, то одна война, то другая, то Арктика, то Антарктика, то Беломорканал, то БАМ — до миниатюр ли было? Но вот, оказывается, — до миниатюр.

Та же самая ситуация наблюдалась и в связи с большинством других народных промыслов.

Патентованные специалисты по народным промыслам утверждают ныне, что Россия является единственной страной в мире, где сохранился такой огромный пласт национальной культуры. Не одной из многих или даже из нескольких — а единственной.

Кто же это все сохранил, позвольте спросить? Само сохранилось?

Ах, нет, друзья мои, не само. Само только разрушается.

Как раз за минувшую четверть века, ознаменованную массовым походом в Европу, у нас ослабли многие школы народных промыслов, многие учителя остались и, увы, умерли, без достойных учеников, иные училища закрылись, иные фабрики, выросшие из тех самых артелей и кооперативов, разорились и были закрыты.

Государство наше в ближайшее время богатеть не начнет, и надежд на особое внимание со стороны власти к народным промыслам нет.

Но медленно происходит что-то другое, дающее иные надежды.

Социологи отмечают огромный, уже различимый отток городского населения в пригороды и деревни.

В тех местах, где живу я, вдруг стали востребованы печники и кузнецы: запись к ним делается за два, а то и за три года вперед. Даже удачная консервация народных ремесел не может обеспечить их востребованности. Востребованность может обеспечить только сама жизнь.

Более того, востребованность обеспечивает еще и развитие!

Люди сегодня вдруг начали догадываться, что дерево лучше, чем пластик и линолеум, а иной раз и лучше, чем железо. Что воронежский, башкирский или рязанский тканый половик, павлопосадский платок, скопинский квасник, вязаная одежда (в том числе и те самые пресловутые «бабушкины носки»), архангельский туесок, резьба на окнах, гжель или русская игрушка — не подвластны «тенденциям» и «модам», не имеют «сезонных пиков» и в этих «пиках» даже не нуждаются.

И когда ты окружен вещами, созданными твоим народом, в какой-то очень счастливый миг ты вдруг понимаешь, что созданы эти вещи были неслучайно и не зря. Что среди них тебе светлей и радостней жить. И, что особенно важно, жить среди них чище и проще.

А еще: что вещь может быть хранительницей не только личной, но и национальной памяти — делающей твое прошлое — почти бесконечным и будущее — огромным.

А еще: что ты наконец дома. А то все в гостях и в гостях. Загостился…

Фото: Роман Бородин.

Поделиться: