16+
Журнал / ЯНВАРЬ 2015

Захар Прилепин: «Литературный мир изменился»

Год литературы станет юбилейным для человека, чье имя в писательской и читательской среде теперь ассоциируется с Нижним Новгородом если не больше, то наравне с Горьким. Десять лет назад, в 2005 году, впервые был издан роман «Патологии», а литературный мир заговорил о феномене Захара Прилепина. Сам Прилепин говорит, что никакого феномена нет, и, как Горький, советует просто чаще ходить в народ.

В Нижнем Новгороде ты был известен как Евгений Лавлинский. А в определенный момент стал Захаром Прилепиным. Говорят, что имя влияет на судьбу человека. Смена псевдонима на твою судьбу повлияла?

Я никогда не был только Евгением Лавлинским. Когда в 1999 году я уволился из ОМОНа и приехал в Нижний Новгород, я встретил своего однокурсника Сергея Пудова, который тогда работал в местном «Московском комсомольце». Я сказал, что ищу работу, и он предложил пойти журналистом. Уже через месяц я занял место редактора. Я был дико работоспособен, писал по шесть статей в день. Поскольку публиковаться только под одним именем было нельзя (по паспорту я — Евгений Николаевич Прилепин), у меня были псевдонимы: Евгений Лавлинский, Захар Прилепин, Евгений Стонгард (Стонгард — имя моего кота), Денис Никифоров и еще штук пять. Однажды я написал две очень плохие статьи про бывшего нижегородского губернатора Бориса Немцова, а он тогда еще имел нормальные отношения с Сергеем Кириенко, которому принадлежал холдинг, в котором я работал. Немцов потребовал, чтобы в газете больше не было Захара Прилепина и Дениса Никифорова. Остался Евгений Лавлинский.

Когда в перерыве между статьями была написана первая книга, я подумал: «Почему все счастье достается Лавлинскому, дай-ка я Захаром Прилепиным подпишу». Я тогда думал, что это будет единственная книга. Но она сразу получила всякие «бонусы», и я задумал написать вторую книгу. Тоже под псевдонимом Захар Прилепин. Так и пошло.

Раздвоения личности не произошло. Конечно, имя Захар звучит потверже, но я же пришел не из балетной школы. Сейчас мне кажется, что я похож и на Евгения, и на Захара. На Захара даже больше.

2015 год для тебя — это своего рода юбилейный год: десять лет исполняется с момента издания романа «Патологии». Какими они были для тебя — эти десять лет в «большой литературе»? Как изменился ты сам как автор? И изменился ли твой читатель?

Не думаю, что мой читатель изменился. Он просто прибавил в количестве. Единственное, что какая-то часть читателей из так называемой прогрессивной публики сейчас испытывает такое негодование по поводу моих личностных убеждений, что отказывается читать мои книги. Но и то — далеко не все. Вот недавно, например, господин Акунин, с которым мы часто ругаемся, сказал, что взгляды Прилепина он терпеть не может, но «Обитель» — прекрасный роман, и он ничего не может с этим поделать.

Ни я, ни читатель не изменились. Мы все просто росли и друг на друга смотрели. Я зафиксировал какие-то вещи, которые людям показались нелишними. Но не буду даже скрывать, что за эти десять лет мною пройден очень неслабый путь.

А как изменился литературный мир, частью которого ты стал в 2005 году?

Литературный мир, безусловно, изменился. Тогда это был постмодерн — мир, где все выворачивалось наизнанку, все подвергалось юродскому осмеянию, а центральными литературными персонажами были (я при этом нисколько их не унижаю) Пелевин и Сорокин. Ситуация изменилась таким образом, что так или иначе на авансцену был вынесен я. Два года назад обыграл Пелевина, теперь — Сорокина. Причем обыграл не только в литературных премиях, но и в тиражах, в цитируемости, в востребованности — во всем. Это не означает, что я стал лучше, чем Пелевин и Сорокин. Это означает, что оптика, через которую смотрели Пелевин и Сорокин, этот «рыбий глаз», сквозь который кажется, что все с какими-то крылами ходят, с длинными носами и вообще — дегенераты, — она перестала людей удовлетворять. Люди захотели смотреть в текст и узнавать там себя, своих близких и своих родных. Видимо, в моих текстах они стали иногда себя угадывать.

Но ведь общество неоднородно. Очень много в нашей жизни изменил 2014 год и события на Украине, по которым ты занимаешь жесткую позицию. Кто-то стал нерукопожатным для тебя, для кого-то стал нерукопожатным ты. Можно ли говорить, что Крым и Новороссия раскололи российскую интеллигенцию?

Конечно, раскололи. И, слава богу, давно было пора.

А общие точки соприкосновения остались?

У нас русский язык общий, общая история, общие учителя. Просто каждый у них учится своему.

Давай поговорим о писательстве как о работе. Как это у тебя происходит? Существует ли график, по которому ты пишешь, или это происходит спонтанно? Ты ждешь, когда тебя посетит муза?

Я пишу только в деревне, где я провожу где-то шесть месяцев в году. Я пишу лежа, как Пушкин. В 7:00–7:15 я просыпаюсь и, выпив чаю с шоколадной ириской, лежу и примерно до 12:00–13:00 пишу. Потом мы с семьей обедаем, я гуляю с собакой, мы занимаемся детьми. Потом где-то с 20:00 до часу ночи я снова пишу. То есть утром и вечером.

Уверен, при желании ты бы мог переехать в Москву, где больше и людей, и общения. Почему остаешься в Нижнем Новгороде?

А зачем мне людей больше? Здесь, в Нижнем Новгороде, разве мало людей? Писателю ни с кем не надо общаться, ему надо читать книги и писать тексты. Москва — это бесконечная затрата времени, лишние ресурсы тратятся на лишние вещи: телепрограммы, пати, пьянки… Мне вот сейчас уже десять человек позвонили и позвали куда-то, а я говорю: «Я в Нижнем Новгороде, я далеко!»

Беседовал Алексей Рожин

Фото: Роман Бородин

Поделиться:
Публикации по теме: